Николай Семёнович Лесков «Очарованный странник» и «На ножах»

В статье по поводу петербургских пожаров, о которых ходили слухи, будто они явились результатом поджогов, осуществляемых революционно настроенными студентами и поляками, в газете «Северная пчела» от 30 мая 1862 года писатель упомянул об этих слухах и потребовал от властей либо их подтвердить, либо опровергнуть, что было воспринято демократической публикой как провокация^[14]. Кроме того, критика действий административной власти, выраженная пожеланием, «чтобы присылаемые команды являлись на пожары для действительной помощи, а не для стояния» — вызвала гнев самого императора. Прочитав эти строки, Александр II написал: «Не следовало пропускать, тем более, что это ложь»^[15].

Вследствие этого Лесков был отправлен редакцией «Северной пчелы» в длительную командировку. Он объехал западные провинции империи, побывал в Динабурге, Вильне, Гродно, Пинске, Львове, Кракове, а в конце командировки в Праге и в Париже. В 1863 году он вернулся в Россию и опубликовал серию публицистических очерков и писем, в частности, «Из одного дорожного дневника», «Русское общество в Париже»^[16].

Будучи постоянным сотрудником «Северной пчелы» Н. С. Лесков писал как передовые статьи, так и очерки на бытовые либо этнографические темы, но также и критические статьи, направленные, в частности, против «вульгарного материализма» и нигилизма. Весьма критическую, но в целом неравнодушную, оценку его деятельность получила на страницах тогдашнего «Современника». На неподписанные передовицы «Северной пчелы» в апрельском номере «Современника» за 1862 год обратил внимание критик этого журнала Г. З. Елисеев: «Нам жаль верхних столбцов „Пчелы“. Там тратится напрасно сила, не только не высказавшаяся и не исчерпавшая себя, а может быть, ещё и не нашедшая своего настоящего пути. <…> при большей сосредоточенности и устойчивости своей деятельности, при большем внимании к своим трудам она найдёт свой настоящий путь и сделается когда-нибудь силою замечательною, быть может совсем в другом роде, а не в том, в котором она теперь подвизается. И тогда она будет краснеть за свои верхние столбцы и за свои беспардонные приговоры»^[17][18].

Писательская карьера Н. С. Лескова началась в марте 1862 года, когда был напечатан его рассказ «Погасшее дело», позже переименованный в «Засуху». В апреле и мае последовали публикации ещё двух рассказов из народной жизни: «Разбойник» и «В тарантасе». В 1864 году журнале «Библиотека для чтения» начал печататься роман «Некуда». «Роман этот носит все знаки поспешности и неумелости моей», — позже признавал сам писатель^[19].

«Некуда», сатирически изображавший быт нигилистической коммуны, которому противопоставлялись трудолюбие русского народа и христианские семейные ценности, вызвал неудовольствие радикалов. Было отмечено, что у большинства изображённых Лесковым «нигилистов» были узнаваемые прототипы (в образе главы коммуны Белоярцеве угадывался литератор В. А. Слепцов)^[20].

Именно этот первый роман — в политическом отношении радикальный дебют — на многие годы обозначил особое место Лескова в литературном сообществе, которое, в большинстве своём, склонно было приписывать ему «реакционные», антидемократические взгляды. Ходили слухи, согласно которым роман был написан «по заказу» Третьего отделения. Это «гнусное оклеветание», по словам писателя, испортило всю его творческую жизнь, на многие годы лишив возможности печататься в популярных журналах^[21]. Это и предопределило его сближение с М. Н. Катковым, издателем «Русского вестника»^[22].

В 1863 году в журнале «Библиотека для чтения» была напечатана повесть «Житие одной бабы» (1863). При жизни писателя произведение не переиздавалось и вышло затем лишь в 1924 году в изменённом виде под заголовком «Амур в лапоточках. Крестьянский роман» (издательство «Время», под редакцией П. В. Быкова). Последний утверждал, что Лесков сам подарил ему новую версию собственного произведения — в благодарность за составленную им в 1889 году библиографию сочинений^[23]. Относительно этой версии существовали сомнения: известно, что Н. С. Лесков уже в предисловии к первому тому сборника «Повести, очерки и рассказы М. Стебницкого» обещал во втором томе напечатать «опыт крестьянского романа» — «Амур в лапоточках», но тогда обещанной публикации не последовало^[24].

В те же годы вышли «Леди Макбет Мценского уезда» (1864) и «Воительница» (1866) — повести трагического колорита, в которых автор вывел яркие женские образы разных сословий. В своё время оставленные критикой практически без внимания, впоследствии они получили высочайшие оценки специалистов. Именно в первых повестях проявился индивидуальный юмор Лескова, впервые стал складываться его уникальный стиль, разновидность сказа, родоначальником которого — наряду с Гоголем — он впоследствии стал считаться^[25]. Элементы прославившего Лескова литературного стиля есть и в повести «Котин Доилец и Платонида» (1867)^[8].

Тогда же Н. С. Лесков дебютировал и как драматург. В 1867 году Александринский театр поставил его пьесу «Расточитель», драму из купеческой жизни, после которой Лесков в очередной раз был обвинён критикой в «пессимизме и антиобщественных тенденциях»^[8]. Из других крупных произведений Лескова 1860-х годов критики отмечали повесть «Обойдённые» (1865), полемизировавшую с романом Н. Г. Чернышевского «Что делать?», и «Островитяне» (1866) — нравоописательную повесть о немцах, проживающих на Васильевском острове^[8].

В 1870—1871 годах Н. С. Лесков опубликовал роман «На ножах», в котором продолжил зло высмеивать нигилистов, представителей складывавшегося в те годы в России революционного движения, в понимании писателя сраставшегося с уголовщиной. Сам Лесков был недоволен романом, впоследствии называя его своим наихудшим произведением^[26]. Кроме того, неприятный осадок у писателя оставили и постоянные споры с М. Н. Катковым, который раз за разом требовал переделывать и исправлять законченный вариант романа. «В этом издании чисто литературные интересы умалялись, уничтожались и приспосабливались на послуги интересам, не имеющим ничего общего ни с какою литературой», — писал Н. С. Лесков^[27].

Некоторые современники (в частности, Ф. М. Достоевский) отметили запутанность авантюрного сюжета романа, натянутость и неправдоподобность описанных в нём событий. После этого к жанру романа в чистом виде Н. С. Лесков больше не возвращался^[8].

Роман «На ножах» явился поворотным пунктом в творчестве писателя. Как отмечал Максим Горький, «…после злого романа „На ножах“ литературное творчество Лескова сразу становится яркой живописью или, скорее, иконописью, — он начинает создавать для России иконостас её святых и праведников». Основными героями произведений Лескова стали представители русского духовенства, отчасти — поместного дворянства. Разрозненные отрывки и очерки стали постепенно складываться в большой роман, в конечном итоге получивший название «Соборяне» и напечатанный в 1872 году в «Русском вестнике». Как отмечает литературный критик В. Коровин, положительных героев — протопопа Савелия Туберозова, дьякона Ахиллу Десницына и священника Захарию Бенефактова, — повествование о которых выдержано в традициях героического эпоса, «со всех сторон обступают деятели нового времени — нигилисты, мошенники, гражданские и церковные чиновники нового типа»^[8]. Произведение, темой которого стало противодействие «истинного» христианства казённому, впоследствии привело писателя к конфликту с церковными и светскими властями. Оно же стало первым, «имевшим значительный успех»^[28].

Одновременно с романом писались две «хроники», созвучные по тематике и настроению основному произведению: «Старые годы в селе Плодомасове» (1869) и «Захудалый род» (полное название: «Захудалый род. Семейная хроника князей Протазановых. Из записок княжны В. Д. П.», 1873). Согласно мнению одного из критиков, героини обеих хроник — «образцы стойкой добродетели, спокойного достоинства, высокого мужества, разумного человеколюбия». Оба эти произведения оставляли ощущение незаконченности. Впоследствии выяснилось, что вторая часть хроники, в которой (согласно В. Коровину) «язвительно изображались мистицизм и ханжество конца александровского царствования и утверждалась социальная невоплощённость в русской жизни христианства»^[8], вызвала недовольство М. Каткова. Лесков, разойдясь во мнениях с издателем, «не стал дописывать роман»^[29]. «Катков… во время печатания „Захудалого рода“ сказал (сотруднику „Русского вестника“) Н. Н. Воскобойникову: „Мы ошибаемся: этот человек не наш“!» — позже утверждал писатель^[30].

Одним из самых ярких образов в галерее лесковских «праведников» стал Левша («Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе», 1881). Впоследствии критики отмечали в этом произведении, с одной стороны, виртуозность воплощения лесковского «сказа», насыщенного игрой слов и оригинальными неологизмами (нередко с насмешливым, сатирическим подтекстом), с другой — многослойность повествования, присутствие двух точек зрения: «где рассказчик постоянно проводит одни взгляды, а автор склоняет читателя к совсем иным, часто противоположным»^[31]. Об этом «коварстве» собственного стиля сам Н. С. Лесков писал: «Ещё несколько лиц поддержали, что в моих рассказах действительно трудно различать между добром и злом, и что даже порою будто совсем не разберёшь, кто вредит делу и кто ему помогает. Это относили к некоторому врождённому коварству моей натуры»^[32].

Как отмечал критик Б. Я. Бухштаб, такое «коварство» проявилось прежде всего в описании действий атамана Платова, с точки зрения героя — почти героических, но автором скрыто высмеивающихся. «Левша» подвергся сокрушительной критике с обеих сторон. Согласно Б. Я. Бухштабу, либералы и демократы («левые») обвинили Лескова в национализме, реакционеры («правые») сочли чрезмерно мрачным изображение жизни русского народа. Н. С. Лесков ответил, что «принизить русский народ или польстить ему» никак не входило в его намерения^[33].

При публикации в газете «Русь», а также в отдельном издании повесть сопровождалась предисловием:

Я не могу сказать, где именно родилась первая заводка баснословия о стальной блохе, то есть завелась ли она в Туле, на Ижме или в Сестрорецке, но, очевидно, она пошла из одного из этих мест. Во всяком случае сказ о стальной блохе есть специально оружейничья легенда, и она выражает собою гордость русских мастеров ружейного дела. В ней изображается борьба наших мастеров с английскими мастерами, из которой наши вышли победоносно и англичан совершенно посрамили и унизили. Здесь же выясняется некоторая секретная причина военных неудач в Крыму. Я записал эту легенду в Сестрорецке по тамошнему сказу от старого оружейника, тульского выходца, переселившегося на Сестру-реку ещё в царствование императора Александра Первого.

Впоследствии предисловие было исключено автором, так как некоторые критики восприняли его буквально и сочли «Левшу» просто записью старинной легенды, тем самым умалив творческие заслуги самого Н. С. Лескова^[34].

В 1872 году была написана, а год спустя опубликована повесть Н. С. Лескова «Запечатленный ангел», рассказывавшая о чуде, приведшем раскольничью общину к единению с православием^[8]. В произведении, где есть отзвуки древнерусских «хождений» и сказаний о чудотворных иконах и впоследствии признанной одной из лучших повестей писателя, лесковский «сказ» получил наиболее сильное и выразительное воплощение. «Запечатленный ангел» оказался практически единственным произведением писателя, не подвергшимся редакторской правке «Русского вестника», потому что, как замечал писатель, «прошёл за их недосугом в тенях»^[35].

В том же году вышла повесть «Очарованный странник», произведение свободное по форме, не имевшее законченного сюжета, построенное на сплетении разрозненных сюжетных линий. Лесков считал, что такой жанр должен заменить собой то, что принято было считать традиционным современным романом. Впоследствии отмечалось, что образ героя Ивана Флягина напоминает былинного Илью Муромца и символизирует «физическую и нравственную стойкость русского народа среди выпадающих на его долю страданий»^[8]. Несмотря на то, что в «Очарованном страннике» критиковалась бесчестность властей, повесть имела успех в официальных сферах и даже при дворе^[36].

Если до тех пор произведения Лескова в журнале «Русский вестник» пристрастно редактировались, то это было просто отвергнуто, и писателю пришлось публиковать его в разных номерах газеты «Русский мир»^[37]. Не только Катков, но и «левые» критики враждебно восприняли повесть. В частности, критик Н. К. Михайловский указывал на «отсутствие какого бы то ни было центра», так что, по его словам, есть «…целый ряд фабул, нанизанных как бусы на нитку, и каждая бусинка сама по себе и может быть очень удобно вынута и заменена другою, а можно и ещё сколько угодно бусин нанизать на ту же нитку»^[38].

После разрыва с Катковым материальное положение писателя (к этому времени женившегося вторично) ухудшилось. В январе 1874 года Н. С. Лесков был назначен членом особого отдела Учёного комитета Министерства народного просвещения по рассмотрению книг, издаваемых для народа. Его годовое жалованье составляло всего 1000 рублей. В обязанности Лескова входило рецензирование книг для народного чтения, определение целесообразности их направления в библиотеки и читальни. В 1875 году он ненадолго выехал за границу, не прекращая литературную работу.

Создание галереи ярких положительных персонажей было продолжено писателем в сборнике рассказов, вышедшем под общим названием «Праведники» («Фигура», «Человек на часах», «Очарованный странник», «Несмертельный Голован» и др., 1872—1889). Как отмечали впоследствии критики, лесковских праведников объединяют «прямодушие, бесстрашие, обострённая совестливость, неспособность примириться со злом»^[39]. Заранее отвечая критикам на обвинения в некоторой идеализированности своих персонажей, Лесков утверждал, что его рассказы о «праведниках» носят большей частью характер воспоминаний (например, о Головане ему рассказала бабушка, и т. д.). Писатель старался придать повествованию фон исторической достоверности, вводя в сюжет описания реально существовавших людей.

По мнению литературоведов, некоторые свидетельства очевидцев, на которые ссылался писатель, являлись подлинными, другие были его же художественным вымыслом. Нередко Лесков обрабатывал старые рукописи и воспоминания. К примеру, в рассказе «Несмертельный Голован» использован «Прохладный вертоград» — лечебник XVII века^[40]. В 1884 году в письме редактору газеты «Варшавский дневник» П. К. Щебальскому он писал^[41]:

В статьях вашей газеты сказано, что я большею частью списывал живые лица и передавал действительные истории. Кто бы ни был автор этих статей, он совершенно прав. У меня есть наблюдательность и, может быть, есть некоторая способность анализировать чувства и побуждения, но у меня мало фантазии. Я выдумываю тяжело и трудно, и потому я всегда нуждался в живых лицах, которые могли меня заинтересовать своим духовным содержанием. Они мною овладевали, и я старался воплощать их в рассказах, в основу которых тоже весьма часто клал действительное событие.

Согласно мнению его сына А. Н. Лескова, Н. С. Лесков считал, что, создавая цикл о «русских антиках», писатель исполнял гоголевское завещание из «Выбранных мест из переписки с друзьями»: «Возвеличь в торжественном гимне незаметного труженика»^[42]. Однако комментатор шестого тома С. А. Рейсер, вышедшего в одиннадцатитомнике Н. С. Лескова в 1957 году, возражал Андрею Лескову: «Едва ли есть надобность считать <…> что «исток жажды и рвения Лескова лежит в „Выбранных местах из переписки с друзьями“»»^[43]. В предисловии к первому из этих рассказов («Однодум», 1879) писатель так объяснил их появление: «Как, — думал я, — неужто в самом деле ни в моей <…> и ни в чьей иной русской душе не видать ничего, кроме дряни? <…> Мне это было и ужасно, и несносно, и пошёл я искать праведных <…>, но куда я ни обращался, <…> все отвечали мне в том роде, что праведных людей не видывали, потому что все люди грешные, а так, кое-каких хороших людей и тот и другой знавали. Я и стал это записывать»^[44].

В 1880-х годах Лесков создал также серию произведений о праведниках раннего христианства: действие этих произведений происходит в странах Ближнего Востока. Сюжеты этих повествований были, как правило, заимствованы им из «Пролога» — сборника житий святых и назидательных рассказов, составленных в Византии в X—XI веках. Лесков гордился тем, что его египетские этюды «Скоморох Памфалон» и «Прекрасная Аза» были переведены на немецкий язык, причём издатели отдавали ему предпочтение перед Георгом Эберсом, автором «Дочери египетского царя»^[45].

В это же время писателем создаётся цикл произведений для детей, которые он публикует в журналах «Задушевное слово» и «Игрушечка»: «Христос в гостях у мужика», «Неразменный рубль», «Отцовский завет», «Лев старца Герасима», «Томленье духа», первоначально — «Коза», «Дурачок» и другие. В последнем журнале его охотно публиковала А. Н. Пешкова-Толиверова, ставшая в 1880—1890 годах близкой приятельницей прозаика. Вместе с тем в творчестве писателя усилилась и сатирически-обличительная линия («Тупейный художник», «Зверь», «Пугало»): наряду с чиновниками и офицерами в числе его отрицательных героев стали всё чаще появляться священнослужители.

В 1880-х годах изменилось отношение Н. С. Лескова к церкви. В 1883 году в письме Л. И. Веселитской о «Соборянах» он писал^[46]:

Теперь я не стал бы их писать, но я охотно написал бы «Записки расстриги»… Клятвы разрешать; ножи благословлять; отъём через силу освящать; браки разводить; детей закрепощать; выдавать тайны; держать языческий обычай пожирания тела и крови; прощать обиды, сделанные другому; оказывать протекции у Создателя или проклинать и делать ещё тысячи пошлостей и подлостей, фальсифицируя все заповеди и просьбы «повешенного на кресте праведника», — вот что я хотел бы показать людям… Но это небось называется «толстовство», а то, нимало не сходное с учением Христа, называется «православие»… Я не спорю, когда его называют этим именем, но оно не христианство.

На отношении Лескова к церкви сказалось влияние Льва Толстого, с которым он сблизился в конце 1880-х годов^[45]. «Я всегда с ним в согласии, и на земле нет никого, кто мне был бы дороже его. Меня никогда не смущает то, чего я с ним не могу разделять: мне дорого его общее, так сказать, господствующее настроение его души и страшное проникновение его ума»^[47], — писал Лесков о Толстом в одном из писем В. Г. Черткову.

Возможно, самым заметным антицерковным произведением Лескова стала повесть «Полунощники», завершённая осенью 1890 года и напечатанная в двух последних номерах журнала «Вестник Европы» за 1891 год. Автору пришлось преодолеть немалые трудности, прежде чем его работа увидела свет. «Повесть свою буду держать в столе. Её, по нынешним временам, верно, никто и печатать не станет», — писал Н. С. Лесков Л. Н. Толстому 8 января 1891 года^[48].

Скандал вызвал и очерк Н. С. Лескова «Поповская чехарда и приходская прихоть» (1883). Высмеиванию пороков священнослужителей был посвящён предполагавшийся цикл очерков и рассказов «Заметки неизвестного» (1884), но работа над ним была прекращена под давлением цензуры. Более того, за эти произведения Н. С. Лесков был уволен из Министерства народного просвещения. Писатель вновь оказался в духовной изоляции: «правые» теперь видели в нём опасного радикала. Литературовед Б. Я. Бухштаб отметил, что в то же время «либералы становятся особенно трусливы, — и те, кто прежде трактовал Лескова как писателя реакционного, теперь боятся печатать его произведения из-за их политической резкости»^[49].

Материальное положение Лескова было поправлено изданием в 1889—1890 годах первого собрания его сочинений. Издание было быстро распродано и принесло писателю значительный гонорар. Но именно с этим успехом был связан его первый сердечный приступ, случившийся на лестнице типографии, когда стало известно, что шестой том собрания (содержавший в себе произведения на церковные темы) задержан цензурой^[49].

Отношение писателя к евреям и еврейскому вопросу стало предметом значительных споров. Евреи являются главными героями нескольких рассказов Лескова. Сложность прозы Лескова, в особенности использование им приёма нескольких рассказчиков, требует осторожности в попытках извлечь идеологическое послание из художественной литературы и оценить, в какой степени взгляды главных героев совпадали со взглядами их создателя. Тем не менее, рассказы «Ракушанский меламед» (1878) и «Жидовская кувырколлегия» (1882) явно эксплуатируют и подкрепляют антиеврейские стереотипы^[50]. Еврейская тема занимает особое место в рамках антинигилистического романа Лескова «На ножах» (1870—1871)^[51].

В рассказе «Ракушанский меламед» (1878) меламед (учитель в еврейской религиозной школе) Схария разбогател благодаря своей учёности, которая «убивает дух», своей репутации благочестивого еврея, исходящей из суеверной, фанатичной приверженности еврейскому ритуалу, и своим мошенническим деловым методам^[50]. Написанный после русско-турецкой войны, этот рассказ стал откликом на возросшую в русской печати антисемитскую пропаганду, которая обвиняла в дипломатическом поражении России на Берлинском конгрессе 1878 года Бенджамина Дизраэли, изображаемого как представитель враждебного России международного еврейства. Рассказ демонстрирует иронию, амбивалентную как к меламеду, так и по отношению к русскому казаку с его грубостью и воровскими ухватками^[51].

Рассказ «Жидовская кувырколлегия» (1882), по выражению Хью Маклина, «самое порочное, что когда-либо писал Лесков»^[52], представляет собой развёрнутый анекдот о том, как трое еврейских новобранцев в армии Николая I притворялись неспособными стрелять из ружья, как многократные избиения не смогли убедить их отказаться от своих уловок, и как их в конце концов «вылечил» умный русский солдат^[50]. Рассказ написан под впечатлениями от еврейских погромов. Собеседники рассуждают о том, что же нужно «делать» с евреями. Никто из них не предлагает предоставить евреям равноправие: «Дело было на святках после больших еврейских погромов. События эти служили повсеместно темою для живых и иногда странных разговоров на одну и ту же тему: как нам быть с евреями? Куда их выпроводить или кому подарить, или самим их на свой лад переделать?» В ответ на сетования одного из собеседников, по словам которого невозможно сделать из евреев солдат, потому что они «трусы», другой собеседник, «заслуженный военный», начинает повествование об издевательствах, которым он и его подчинённые подвергали евреев^[51]. Хотя представители других этнических групп также представлены в нелестных выражениях, рассказ подчёркивает «распространённость» еврейского обмана, описывает избиения как нечто само собой разумеющееся и ссылается на погромы начала 1880-х годов таким образом, что перекладывает вину на жертв^[50]. Рассказчик убеждён, что избиение евреев это дело хорошее и российскому государству полезное^[51].

Эти два текста можно противопоставить рассказу «Владычный суд» (1877), в котором Лесков решительно осуждает принудительную мобилизацию еврейских детей во время правления Николая I, а несчастный еврейский герой, переплётчик, которому грозит потеря сына, к концу повествования превращается в почти святого (и новообращённого христианина)^[50]. Евреи здесь представлены как жертвы, и автор выражает сочувствие к ним^[51]. Однако и здесь отношение Лескова к евреям неоднозначно: его рассказчик, безусловно, прав, критикуя манипуляции еврейской общиной правилами воинской повинности в интересах сильных и богатых мира сего, однако его риторика более яростна, чем того требует ситуация («безграничная жестокость лжи и обмана жидов, практикуемая всеми возможными способами»)^[50].

Волна погромов 1881—1882 годов повлияла на Лескова, что способствовало преодолению им антисемитских представлений и изображению евреев с христианско-гуманистической позиции^[51]. «Ракушанский меламед» и «Жидовская кувырколлегия» разительно контрастируют с сочувственным обсуждением Лесковым иудейских религиозных праздников и других аспектов иудаизма в почти тридцати газетных статьях^[50].

Известна также его брошюра «Еврей в России: Несколько замечаний по еврейскому вопросу»^[50], вышедшая без подписи, тиражом в 50 экземпляров в 1884 году и переизданная в 1919 году в Петрограде под названием «Евреи в России» с указанием фамилии автора и предисловием Юлия Гессена^[50][51]. Заказанная группой видных петербургских евреев, брошюра была представлена в качестве частного доклада Паленской комиссии, которой поручено разработать меры по предотвращению повторения погромов 1881 года. В этом тексте Лесков решительно защищал еврейскую общину от враждебных обвинений и призывал предоставить евреям полное равенство перед законом: «Пусть сегодня отнесется Россия к ним как мать, а не как мачеха, и они сегодня же готовы забыть всё, что претерпели в своём тяжёлом прошлом, и будут ей добрыми сынами»^[50]. Идеи Лескова не были приняты^[51].

Наконец, Лескову принадлежит дидактическое «Сказание о Фёдоре-христианине и о друге его Абраме-жидовине» 1886 года^[50], переработанный сюжет из средневековой славянской книги «Пролог»^[51]. Эта повесть, действие которой происходит в Византии IV века, содержит ясное послание о равенстве религий и необходимости строить дружеские и доверительные отношения между христианами и иудеями, что побудило Константина Победоносцева, реакционного обер-прокурора Святейшего синода, воспрепятствовать её распространению массовыми тиражами^[50][51]. Повесть была напечатана только один раз^[51].

В 1890-х годах Лесков стал ещё более публицистичен в своём творчестве, чем прежде: его рассказы и повести в последние годы жизни носили остро сатирический характер. Сам писатель о своих произведениях того времени говорил: «Мои последние произведения о русском обществе весьма жестоки. „Загон“, „Зимний день“, „Дама и фефёла“… Эти вещи не нравятся публике за цинизм и прямоту. Да я и не хочу нравиться публике. Пусть она хоть давится моими рассказами, да читает. Я знаю, чем понравиться ей, но я не хочу нравиться. Я хочу бичевать её и мучить»^[53].

Печатание в журнале «Русская мысль» романа «Чёртовы куклы», прототипами двух главных героев которого были Николай I и художник Карл Брюллов, было приостановлено цензурой. Не смог опубликовать Лесков и повесть «Заячий ремиз» — ни в «Русской мысли», ни в «Вестнике Европы»: она была напечатана лишь в 1917 году в журнале «Нива». Ни одно крупное позднее произведение писателя, включая произведения о «человеке без направления», такие как роман «Соколий перелёт»^[54], не было опубликовано полностью: отвергнутые цензурой главы вышли в свет уже после революции. Публикация собственных сочинений для Лескова всегда была трудным делом, а в последние годы превратилась в непрестанную муку^[55]. Однако рассказ «Юдоль» о голоде в России в 1840 году был беспрепятственно опубликован в сборнике «Нивы» на 1892 год.

Скончался писатель 21 февраля [5 марта] 1895 года в Петербурге от очередного приступа астмы, мучившей его последние пять лет жизни. Похоронен на Литераторских мостках^[56].

Николай Семёнович Лесков «Очарованный странник» 

Николай Семёнович Лесков «На ножах»

Вебинары «Книжной лавки» по творчеству Николая Семеновича Лескова:

• Николай Семенович Лесков «Легенды о первых христианах»
• Николай Семёнович Лесков «Очарованный странник» и «На ножах»
• Николай Семенович Лесков «Некуда»